November 13th, 2007

Злая ягода ©

Вот набила статьюшку из одного журнальчега, которая мне глянулась. В сети её нету, а статья прикольная.

ЗЛАЯ ЯГОДА
Ирина Лукьянова

Облепиха – это не ягода, не сырьё для масла, не сибирский ананас, как её почему-то называли в моём детстве. Это такой идол, а сбор облепихи и всё с ним связанное – форма идолопоклонства.

Культ облепихи когда-то зародился в Сибири и со времени распространился по всей стране. В конце застоя чуть ли не все болезни было принято лечить облепиховым маслом (кроме тех, которые лечили мочой, водкой или малиной). Необычайные целебные свойства ставили это масло в один ряд с чёрной смолой по имени «мумиё», про которую шёпотом говорили, что это просто какашка, и медными пятаками, приклеенными пластырем к больным местам.

Мы, помню, ездили за облепихой на дачу к тёте. Она не могла смотреть на то, как даром пропадает богатый урожай, и звала собирать его всю родню. Мощные ветки, густо облепленные ягодами, светились желтизной на фоне ярко-синего сентябрьского неба, как какие-нибудь неаполитанские лимоны. Красота неописуемая. Добавьте паутинки, запах дыма с соседнего участка… Всё, короче, было хорошо, пока на это любуешься. Но ведь надо её рвать. Стричь. Ломать. Общипывать. А она колется. Она лопается в руках и заливает колотые раны кислым соком. «Мама! – взмолилась я. – Зачем она вообще нужна, эта облепиха?» - «В ней, знаешь, сколько витаминов? – рассудительно ответила мама. – Зимой сама же будешь варенье есть». Дома начиналось священнодейство, облепихопоклонство, ритуал служения злой ягоде. Вся семья общипывала с веток оранжевые бусины, перебирала, выбрасывала веточки и листики. Мать доставала агрегат – мясорубку с насадкой. В него засыпали ягоды, крутили ручку, вниз стекал сок, а вперёд ползла длинная лента спрессованных сухих косточек и шкурок. Затем начиналась вторая часть службы – с сахаром, кастрюлями, ритуальным кипячением стеклянных банок. Зимой варенье употребляли внутрь только одним способом – разбалтывая в воде и выпивая вместо соков, компотов, чая или кофе. Ещё оно годилось в торт: один стакан варенья, два муки, один сахара, один сметаны, два яйца и ещё ложка гашёной соды. Торт по-красивому назывался «Анжелика», а по-простому – «Липучка». Смазывался он вкусным сметанным кремом и поедался как на школьных вечерах, так и на днях рождения.

А косточки-то, самое главное, косточки-то не выбрасывали! Их заливали растительным маслом, настаивали и получали домашнее, нежно-оранжевое, пахучее облепиховое масло, которое вроде как от всех болезней, и от ран, и от ожогов, и от стоматита тоже. Учёные, правда, уверяют, что от домашнего масла пользы никакой. Настоящее облепиховое масло – густое и чёрное, как нефть, и добывается фабричным способом. Польза, может, и есть, но ни красоты такой, ни искренней веры нет, конечно.

В общем, мне и в страшном сне не могло присниться то, что я стану гордой обладательницей собственной облепихи. У мужчин приданого не бывает, но облепиха мне досталась вместе с мужем и его старой дачей. Облепиха росла кучно, компактно - стволов семь или восемь в кружок. Внутри кружка делалось что-то страшное. Вдоль и поперёк это пространство было пронизано сплетениями веток с огромными иглами, а снизу вверх простёгано стеблями гигантской крапивы. Получился пятиметровый шар – колючий, кусачий, непролазный, а вокруг ещё молодая поросль лезет из травы! А по осени всё это благолепие начинало ломиться от золотых ягод, взывающих к хозяйской совести: «Не бросай, не губи! Употреби в дело! Я полезная, тебе ещё пригожусь!»

И семья у нас вроде нормальная, вменяемая. И можем мы, в конце концов, себе позволить купить эту банку несчастной облепихи в магазине. Но различаешь этот бессловесный зов подлой ягоды, смотришь на эти гроздья на фоне синего сентябрьского неба – и всё, ты готов, ты теряешь последний разум и идёшь служить облепихе. И приносишь ей обильные жертвы. Стоит к ней только подойти, как она вцепляется тебе в руки миллионом колючек, делает в твоих пальцах и ладонях дырки и вливает в них по капле свой злобный сок, свой кислый яд.

А дома ещё надо ягоды общипать с настриженных веток. Сама щиплешь, детей загоняешь, а если к ним неосторожно придут друзья, то дети ещё и друзей запрягают. И скоро руки у всех черны, желты, исколоты, под ногтями иголки… Один выносит в мусоропровод чёрные ветки, другой метёт с пола кучи серебристых листьев, третий сосёт палец и проклинает всё на свете. Зверь-ягода, ягода-молох, кровожадный идол. В прошлый раз я восемнадцать заноз из ладоней вытащила.

А потом проклятую ягоду надо толочь, а она плюётся из-под толкушки. И глаза твои заплёваны, и фартук, и обои. Потом её надо тереть через сито, а выжимки смотрят на тебя жалобно: «Не выбрасывай. Мы полезные. Мы ещё пригодимся». И вот из них варишь кисель, как зомби. Нет, он вкусный, вкусный, ничего не говорю, но как же эта ягода умеет контролировать твоё сознание!

А потом варишь варенье, разливаешь по банкам… А потом оно стоит на полке до следующей осени, потому что семья из четырёх человек не съедает за зиму семь литров облепихового варенья.

Короче, прошлой осенью началась война. Берёшь секатор, расчищаешь проход. Откусываешь одну ветку – понравилось, а ну вторую! А ну ещё! Смотри, как свободно стало! А-а-а, крапива? Так мы и тебя! И тебя секатором! В колючем клубке появляются просветы. Можно двигаться дальше, расширяя лазы, беспощадно обкусывая всё, что хватает за волосы, царапает за бока, вцепляется в одежду, грозит: «Не ходи, нельзя, тут тайна, священное место, заповедные заросли! В них великий секрет, в них спит спящая красавица, её нельзя будить, а то случится страшное». А ты продвигаешься вперёд, крапива отступает, колючки втягиваются, впереди толстые стволы, зовёшь мужа с пилой, пила визжит, секатор грозно клацает, ветви сыплются, муж тащит целое дерево в компост, соседи за забором ахают: «Варвары, что вы делаете…» Наконец всё расчищено. Вот он, твой великий секрет, облепиха, вот что ты прятала от мира в своём крапивном сердце: бидон из-под зелёной краски, старый ботинок, пустую бутылку и маленький куст чёрной смородины. Смородина поднимает ясные чёрные глазки и шепчет: «Спасибо».

Вырублено, расчищено, ободрано. Шашлыки второй год жарятся на облепиховых дровах. А прекрасная злая ягода опять уже отцвела, набралась сил. И оставшиеся четыре дерева вновь плодоносят, вздымают к небу ветки, облепленные тугими ягодами. И ягоды лопаются от витаминов и умоляют коварным шёпотом: «Возьми нас. Сними нас. Мы полезные, мы вкусные, мы пригодимся…»